Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. М., Правда, 1981 г.

Джордж Гордон Байрон «Послание к Августе»

Сестра моя! Коль имя есть святей,
Тебе я дам его, как зов приветный.
Хоть разделяет нас простор морей,
Не слез прошу, а нежности ответной.
Где б ни был я, ты для души моей -
Луч сожаленья, сладостный, заветный.
Две цели мне оставлены судьбой:
Для странствий - мир, очаг и кров - с тобой.

Что странствия? О, лишь бы цель вторая
Дала мне гавань радости. Но вот
Мы разошлись, твоя судьба другая,
И уз ее твой брат не разорвет.
Капризен суд судьбы: он, повторяя
Удел отцов, к беде меня ведет.
Гул непогоды дед встречал на море,
А я на суше - непокой и горе.

Когда, внук моряка, я средь других
Стихий спознался с бурей мировою
И погибал на рифах потайных,
Не видимых, не обойденных мною, -
Моя вина. Не тратя слов пустых,
Защитою ошибок не прикрою.
Плывя, я знал, что рок грозит бедой, -
Своих несчастий верный рулевой.

На мне вина. Вся жизнь моя - расплата;
Мой каждый день глухой борьбой чреват,
И, омрачив дар бытия богатый,
Судьба иль воля без путей кружат.
Не хватит сил - казалось мне когда-то,
Из бренных уз я вырваться был рад.
Теперь не так. Я жду - пусть жизнь продлится:
Я посмотрю - чему еще случиться?

Хоть я и молод, но не раз видал
Надменных царств и королевств крушенье.
И понял я: о, как ничтожно мал
Поток моих тревог, что мчал в кипенье
И в ярости свой дикий, пенный вал!
Скажу теперь я, обретя терпенье,
Что мы недаром груз скорбей своих
Несем - хотя бы ради них самих.

То вызов ли неласковой судьбине,
Отчаянье ль, что за бедой идет,
Как и она, со мной сдружившись ныне,
Иль чистый воздух солнечных высот
(Легко порой ничтожнейшей причине
Придать нам сил, чтоб сбросить тяжкий гнет).
Но я теперь покою странно предан,
Что в дни затишья не был мной изведан.

Как в детстве, на ручей, лужайку, сад
Смотрю со свежим чувством, умиленно.
Они о тех местах мне говорят,
Где я до школы жил. Вновь покоренный,
Я узнаю природы ясный взгляд,
Его встречаю, сердцем размягченный,
И чудится: влюбленным сердцу быть,
Хоть, как тебя, вовек не полюбить.

Здесь сладостный источник размышленья
В красотах Альп раскинулся у ног.
Пусть краток миг восторгов, восхищенья -
Глубоких чувств нас увлечет поток.
Я не заброшен: глушь уединенья
Дала мне все, чего желать я мог.
Вид озера великолепен. Все же
Скромнее наше, но душе дороже.

О, если б ты была со мной! Но я
Безумен, вновь желание лелея, -
Уединенье славит кисть моя,
Его ль предам, о прошлом сожалея?
Их много - сожалений, но, тая
Их в скрытном сердце, замолчу скорее:
Для философии - отлива час,
Прилив печали встал слезой у глаз.

Я вспомнил озеро у замка. Годы
Покажут, сохраню ль его навек.
Хотя прекрасны Леманские воды,
Мне не забыть столь милый сердцу брег.
Разрушить память мне должны невзгоды,
Чтоб образ твой или его поблек,
Хоть разлучен со всем, что б ни любил я,
Все потерял иль с болью уступил я.

Дары земли раскрыты предо мной,
Возьму один - природы щедрой краски.
Сливаясь с небом, я вкушу покой,
Познаю солнца нежащие ласки;
Отбросив груз апатии немой,
Природы лик увижу я без маски.
Она мне друг. Пусть будет и сестрой,
Пока опять не свижусь я с тобой.

В себе все чувства укрощу я строго,
Но это - нет: все радует мой взор,
Как утро жизни, у ее порога.
О, если бы, толпе наперекор,
Я шел всегда той утренней дорогой,
Я был бы праведней, чем до сих пор,
Я дремлющим страстям не нес бы дани.
Ты слез не знала бы, а я страданий.

Я ложность честолюбия постиг.
Любовь и слава? Рос я вместе с ними,
Они пришли, хоть не искал я их,
И дали все, что были в силах, - имя.
Все ж не они венец забот моих,
Я был знаком с исканьями иными.
Все позади, покончено с борьбой,
К обманутым причислен я судьбой.

С меня в грядущем даже рок жестокий
Потребует лишь крохи прежних сил:
Я пережил намного жизни сроки -
Затем, что много в жизни пережил.
Бессменно бодрствуя, удел высокий
Я нес и сном огня не угасил.
Весь путь мой - четверть века, но хватило
Его бы и на век Мафусаила.

Приму все то, что даст остаток дней.
Благодарю года, что подарили
И счастья краткий миг душе моей
Среди борьбы, в тщете моих усилий.
И в настоящем я не стал черствей,
И свежесть чувств мне судьбы сохранили.
Гляжу вокруг: глубоких мыслей строй
Склоняется пред вечной красотой.

Сестра моя! Уверен, дорогая,
В твоем я сердце, как и ты в моем.
Мы не откажемся, сердца сплетая,
От этих уз. И, вместе ль мы живем,
Иль разлучает нас судьба слепая, -
Мы об руку к закату дней придем.
Смерть медленно иль быстро подкрадется -
Связь первых дней последней оборвется.

Предисловие || Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 || От издателя

Эдгар Алан По «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима»

*От издателя*

Обстоятельства, связанные с последовавшей недавно внезапной и трагической кончиной мистера Пима, уже известны публике из газет. Высказывают опасения, что несколько оставшихся глав, которые, очевидно, заключали повествование, находились у него на переработке - тогда как остальные были уже в наборе - и безвозвратно утеряны во время несчастного случая, ставшего причиной его смерти. Впрочем, дело может обстоять совершенно иначе, и если бумаги в конце концов обнаружатся, они непременно будут опубликованы.

Мы испробовали все средства, чтобы исправить положение. Предполагалось, что джентльмен, чье имя упомянуто в предисловии, мог бы, как явствует оттуда же, восполнить пробел, но он, увы, наотрез отказался от этого предложения, резонно заявив, что не может целиком положиться на представленные ему материалы и вообще сомневается в достоверности последних частей повествования. Дополнительный свет на происшедшие события может, очевидно, пролить Петерс, который благополучно проживает в Иллинойсе, но в настоящее время мы не могли его разыскать. Не исключено, что это удастся впоследствии и он сообщит новые сведения для того, чтобы завершить рассказ мистера Пима.

Утрата двух или трех заключительных глав (вряд ли их было больше) тем более огорчительна, что они, бесспорно, содержат сведения относительно полюса или, по крайней мере, прилегающих к нему районов и что в скором времени они могут быть подтверждены или опровергнуты экспедицией в Южный океан, которую снаряжает наше правительство.

Пока же рискнем сделать несколько замечаний касательно одного места в повествовании, причем автору этих строк доставит неизъяснимое удовольствие, если то, что он имеет сказать, хоть в малейшей степени поможет завоевать доверие читателя к опубликованным страницам, представляющим значительный интерес. Мы имеем в виду рассказ о галереях на острове Тсалал и рисунки в главе 23.

Мистер Пим приводит чертежи шахт без каких-либо пояснений и о знаках, обнаруженных на стене восточной шахты, говорит, что они отдаленно напоминают буквы, то есть решительно заявляет, что они таковыми не являются. Это утверждение высказано столь убедительно и подтверждается фактами столь весомыми ческой кончиной мистера Пима, уже известны публике из газет. Высказывают опасения, что несколько оставшихся глав, которые, очевидно, заключали повествование, находились у него на переработке - тогда как остальные были уже в наборе - и безвозвратно утеряны во время несчастного случая, ставшего причиной его смерти. Впрочем, дело может обстоять совершенно иначе, и если бумаги в конце концов обнаружатся, они непременно будут опубликованы.

Мы испробовали все средства, чтобы исправить положение. Предполагалось, что джентльмен, чье имя упомянуто в предисловии, мог бы, как явствует оттуда же, восполнить пробел, но он, увы, наотрез отказался от этого предложения, резонно заявив, что не может целиком положиться на представленные ему материалы и вообще сомневается в достоверности последних частей повествования. Дополнительный свет на происшедшие события может, очевидно, пролить Петерс, который благополучно проживает в Иллинойсе, но в настоящее время мы не могли его разыскать. Не исключено, что это удастся впоследствии и он сообщит новые сведения для того, чтобы завершить рассказ мистера Пима.

Утрата двух или трех заключительных глав (вряд ли их было больше) тем более огорчительна, что они, бесспорно, содержат сведения относительно полюса или, по крайней мере, прилегающих к нему районов и что в скором времени они могут быть подтверждены или опровергнуты экспедицией в Южный океан, которую снаряжает наше правительство.

Пока же рискнем сделать несколько замечаний касательно одного места в повествовании, причем автору этих строк доставит неизъяснимое удовольствие, если то, что он имеет сказать, хоть в малейшей степени поможет завоевать доверие читателя к опубликованным страницам, представляющим значительный интерес. Мы имеем в виду рассказ о галереях на острове Тсалал и рисунки в главе 23.

Мистер Пим приводит чертежи шахт без каких-либо пояснений и о знаках, обнаруженных на стене восточной шахты, говорит, что они отдаленно напоминают буквы, то есть решительно заявляет, что они таковыми не являются. Это утверждение высказано столь убедительно и подтверждается фактами столь весомыми (например, то, что выступы найденных в пыли осколков точно соответствовали углублениям в стене), что мы вынуждены всерьез доверять автору и ни у одного здравомыслящего читателя не появится и тени сомнения на этот счет. Однако поскольку факты, относящиеся к чертежам, совершенно исключительны (особенно(например, то, что выступы найденных в пыли осколков точно соответствовали углублениям в стене), что мы вынуждены всерьез доверять автору и ни у одного здравомыслящего читателя не появится и тени сомнения на этот счет. Однако поскольку факты, относящиеся к чертежам, совершенно исключительны (особенно если их рассматривать в связи с определенными подробностями повествования), то нелишне сказать о них несколько слов, нелишне особенно потому, что упомянутые факты, бесспорно, ускользнули от внимания мистера По.

Если сложить вместе рисунки 1, 2, 3 и 5 в том порядке, в каком располагаются сами шахты, и исключить небольшие второстепенные ответвления и дуги (которые служили, как мы помним, только средством сообщения между основными камерами), то они образуют эфиопский глагольный корень , то есть «быть темным»; отсюда происходят слова, означающие тьму или черноту.

Что касается левого или «самого северного знака» на рис. 4, то более чем вероятно, что Петерс был прав и что он действительно высечен человеком и изображает человеческую фигуру. Чертеж перед читателем, и он сам может судить о степени сходства, зато остальные углубления решительно подтверждают предположение Петерса. Верхний ряд знаков, вероятно, представляет собой арабский глагольный корень , то есть «быть белым», и отсюда все слова, означающие яркость и белизну. Нижний ряд не столь очевиден. Линии стерлись, края их пообломались, и все же нет сомнения, что в первоначальном состоянии они образовывали древнеегипетское слово - «область юга». Следует заметить, что это толкование подтверждает мнение Петерса относительно «самого северного знака». Рука человека вытянута к югу.

Эти предварительные выводы открывают широкое поле для размышлений и увлекательных догадок. Их можно, видимо, строить в связи с некоторыми наиболее обстоятельно изложенными деталями повествования, хотя на первый взгляд они отнюдь не являют некой единой цепи. «Текели-ли!» - кричали перепуганные дикари при виде чучела белого животного, подобранного в море. Таков же был испуганный вопль пленного островитянина, когда мистер Пим вытащил из кармана белый платок. Так же кричали огромные белые птицы, стремительно несущиеся из парообразной белой пелены на юге. Ни на острове Тсалал, ни во время последующего путешествия к полюсу не было обнаружено ничего белого. Не исключено, что скрупулезный лингвистический анализ вскроет связь между самим названием острова «Тсалал», и загадочными пропастями, и таинственными надписями на их стенах.

«Я вырезал это на холмах, и месть моя во прахе скалы».

Предисловие || Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 || От издателя